Ну куда меня несет?..
Mar. 8th, 2005 12:31 pm![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
yuccaМне неловко выступать здесь на серьезные темы, особенно перед теми, кто этим благоразумно не занимается. Получается примитивно, выспренне и патетично, а я, честное слово, не такая, у меня даже чувство юмора иногда проявляется, просто со стилем у меня нелады. Вот у некоторых получается текст и легкий, и глубокий, а у меня тонет, но и в самую глубину тоже не опускается, застревает где-то по дороге в водорослях. Ну и ладно.
Можно долго с пеной у рта спорить о том, великая у России история или постыдная. Одни гордятся, другие стыдятся, и так по кругу. Я ощущаю историю России, особенно последних ста лет, глубоко трагической. Она меня не возвышает над другими народами и не принижает, она у меня болит. Когда что-то болит, этим гордятся или этого стыдятся? Смешная постановка вопроса. От боли стараются избавиться, некоторым удается избавиться совсем, некоторым в значительной части. Эмиграция для этого не обязательна, но часто помогает. Многие из тех, кому стало легче, продолжают остро чувствовать свое родство с сообществом таких же хроников. Другие, наоборот, не могут их больше видеть без отвращения.
Но, конечно, трагедия – это не просто боль, это произведение искусства, возвышающее страдание, катарсис. Это с точки зрения зрителя, а не действующих лиц. Последние, ненароком оставшиеся в живых, превращаются в зрителей, когда опускается занавес. Но над историей занавес никогда не опускается, приходится быть одновременно и зрителем, и действующим лицом, разные люди в разной степени склоняются в ту или иную сторону. Эмиграция, конечно – попытка окончательно превратиться в зрителя и увидеть большое на расстоянии. Большое тоже у каждого свое, и они могут быть полностью противоположными.
Используя примитивную аналогию - человек, у которого в жизни случилась трагедия, только в одном смысле «лучше», чем благополучные – он больше знает. К сожалению, он может начать смотреть свысока на беспечных собратьев и презирать их. Он может считать, что печальный опыт возвысил его над другими и дал ему право их судить. Если он так считает, вряд ли опыт его действительно возвысил, иначе бы он научился не судить, а жалеть.
Всего этого нет в Америке. Культура есть, человечность есть, а чувства трагедии нет. Те люди, у которых болит американская история (их еще обычно сваливают в одну кучу с «политкорректными леваками»), ощущают эту боль как нечто темное и противное, что надо вытащить на свет божий и растоптать ногами. Тут я могу ошибаться, конечно, просто так мне кажется.
Теперь надо вспомнить еврейскую историю и умножить все вышесказанное на два, тогда получится некоторое приближение к тому, что я чувствую по поводу своих так называемых корней. Моя нездоровая страсть к сестре таланта привела, наверно, к некоторой сумбурности этого приближения, но, главное, имейте в виду, что я, когда говорю о «многих», «других» или «некоторых», совершенно не пытаюсь охватить всех россиян, или всех эмигрантов, или даже всех эмигрантов, пишущих в ЖЖ о России и являющихся моими френдами. Кому не лень, вставьте тут, пожалуйста, еще тридцать три дисклэймера.
Можно долго с пеной у рта спорить о том, великая у России история или постыдная. Одни гордятся, другие стыдятся, и так по кругу. Я ощущаю историю России, особенно последних ста лет, глубоко трагической. Она меня не возвышает над другими народами и не принижает, она у меня болит. Когда что-то болит, этим гордятся или этого стыдятся? Смешная постановка вопроса. От боли стараются избавиться, некоторым удается избавиться совсем, некоторым в значительной части. Эмиграция для этого не обязательна, но часто помогает. Многие из тех, кому стало легче, продолжают остро чувствовать свое родство с сообществом таких же хроников. Другие, наоборот, не могут их больше видеть без отвращения.
Но, конечно, трагедия – это не просто боль, это произведение искусства, возвышающее страдание, катарсис. Это с точки зрения зрителя, а не действующих лиц. Последние, ненароком оставшиеся в живых, превращаются в зрителей, когда опускается занавес. Но над историей занавес никогда не опускается, приходится быть одновременно и зрителем, и действующим лицом, разные люди в разной степени склоняются в ту или иную сторону. Эмиграция, конечно – попытка окончательно превратиться в зрителя и увидеть большое на расстоянии. Большое тоже у каждого свое, и они могут быть полностью противоположными.
Используя примитивную аналогию - человек, у которого в жизни случилась трагедия, только в одном смысле «лучше», чем благополучные – он больше знает. К сожалению, он может начать смотреть свысока на беспечных собратьев и презирать их. Он может считать, что печальный опыт возвысил его над другими и дал ему право их судить. Если он так считает, вряд ли опыт его действительно возвысил, иначе бы он научился не судить, а жалеть.
Всего этого нет в Америке. Культура есть, человечность есть, а чувства трагедии нет. Те люди, у которых болит американская история (их еще обычно сваливают в одну кучу с «политкорректными леваками»), ощущают эту боль как нечто темное и противное, что надо вытащить на свет божий и растоптать ногами. Тут я могу ошибаться, конечно, просто так мне кажется.
Теперь надо вспомнить еврейскую историю и умножить все вышесказанное на два, тогда получится некоторое приближение к тому, что я чувствую по поводу своих так называемых корней. Моя нездоровая страсть к сестре таланта привела, наверно, к некоторой сумбурности этого приближения, но, главное, имейте в виду, что я, когда говорю о «многих», «других» или «некоторых», совершенно не пытаюсь охватить всех россиян, или всех эмигрантов, или даже всех эмигрантов, пишущих в ЖЖ о России и являющихся моими френдами. Кому не лень, вставьте тут, пожалуйста, еще тридцать три дисклэймера.
